Previous Entry Share Next Entry
Из неопубликованного
elly_estel
Сегодня, 25 декабря 1939 года. В Санкт-Петербурге 12 часов пополудни. Прослушайте последние новости Имперского управления информации...

Играет бравурный марш. Я сижу в передвижном кабинете. Некое подобие КУНГа, поставленное на сани, с печкой-буржуйкой в углу. Восточная Пруссия. Зима. Лес. Мой госпиталь сворачивается. Мы меняем место дислокации. Мы якобы отступаем, поляки якобы наступают. Шум, крики. Лошадиное ржание. В приоткрывшуюся дверь всовывает голову адьютант: Господин капитан! Господин Ковач прибыли. Изволите...
Адьютант с писком отваливается в сторону. Он явно ещё не привык к такой войне и к таким отношениям между врагами. Вместо него в дверь вваливается Ковач. Огромный как медведь поляк, в белом тулупе, белых же валенках и огромном лисьем треухе. Поверх тулупа висит погон с четырьмя капитанскими звёздами, но вместо орла, вверху погона вставлен рубиновый посох Асклепия. У обеих змей на посохе изумрудные глаза. Он садится напротив за стол, скидывает треух с тулупом и блаженно протягивает ноги к печке.
- Матка Боска, как же хорошо у тебя. Век бы так сидел. О чём вещает голос Империи?
- Как обычно. В Петербурге бал. В Берлине похороны.
- Кого хоронят? - Ковач откидывает полу кителя и достаёт флягу. Ставит её на стол. Кидает туда же сигареты и зажигалку.
- Да какая тебе разница?
- Нет, ну просто интересно? Какая ещё гадина сдохла?
Господин капитан! Снова адьютант...
- Да.
- Вам радио от Виннерса.
- Читай.
- Оно личное.
- Читай!
- Отдай рентген запятая сука восклицательный знак.
Бровь у Ковача уползла вверх и он стал похож на удивлённую собаку.
- Ты спёр у нашего фрица рентген-кабинет?
- Не спёр, а выиграл.
- Ты часом не еврей?
- Ты же прекрасно знаешь - у меня дедушка еврей.
Ковач рефлекторно почесал зад. Говорят, что когда Ковач учился у деда, тот неоднократно гонял Ковача розгами. Сам Ковач говорит, что именно после этого не любит евреев. И это при жене еврейке и тесте - раввине.
Пошли!
Мы выбрасываемся из брони и сразу ныряем в длинный окоп. Броня выбрасывает вперёд пару дымовых гранат и стрельнув пару раз из пушки скрывается за домами. Дом перед нами. Все его 12 этажей, с ощерившимися кусками стекла окнами и раскрытыми пастями подъездов. Бетон стен серо-коричневого цвета хранит на себе следы всех наших попыток взять его. Мы штурмуем его уже 12 лет. И каждый раз наша атака заканчивается одинаково. Даже дойдя почти до самого верха мы останавливаемся. А потом наступает ночь. Я сразу выкидываю рацию, сухпай и фонарь. Этого добра полно. И здесь и в Доме. те, кто идёт туда в первый раз, с удивлением смотрят на меня.
- Кто поведёт группу? Гай, может быть вы? - Гай, у него приметная каска со звездой Давида, отмахивается. - Нет, лэйтэнант. Не в этот раз. Я устал. Может вы сами?
Лейтенант здесь всего лишь полгода, но он уже знает, что штурм абсолютно бессмысленная затея. - Н-нет. Пожалуй нет.
- Рэй, может быть вы?
- Лейтенант, вы же знаете... - Рэй никогда не водил группы. Он одиночка.
- Ну что же... Слушайте все...
- Значит так. - Ковач развернул карту на столе и поставил на неё зажигалку. - Вот именно тут, высота 400. За ней, на восток. Вот там, в ложбинке и разворачивайся. Я там был. Ветер будет с запада. Высота тебя прикроет. Я буду вот здесь. - Он тыкает пальцем западнее километра на три. - Вот тут будет кавалерия. Ригожду ты знаешь. Он кстати, обещался к тебе сразу приехать и помочь обустроиться. Минное поле сам потом нарисуй куда ставить. Мин всё равно практически нет. Да и ещё. Почту не жечь!
- Почему? Я вроде и не собирался, но...
- Мы уже выслали на неё наше довольствие.
- Капитан Ковач, вы охуели.
- Это не мы охуели. Это генерал. Ваше довольствие получите тоже там.
- Слушай, а тебя не смущает, что мы вообще-то враги?
- Меня с 14-ти лет вообще ничего не смущает.
Да. Это очень странная война. Вроде и пушки стреляют. И солдаты в окопах. И раненые с убитыми есть. Но она идёт уже так долго, что мы давно стали друзьями со своими врагами. Начальник передвижного госпиталя Войска Польского, нашего врага, сидит за столом со мной, своим коллегой из императорской медицинской службы и обсуждает, как МЫ будем обустраиваться на новом месте. Мы будем.
- Да. Оставь мне баню. Одну. И угля. После праздников верну.
- Оставлю. С углём тоже проблем нет. Что кстати с Виннерсом?
- Плохо. Ещё пара месяцев здесь и он окончательно сойдёт с ума. Будет очень жаль.
- А его отпуск?
- Какой отпуск? Ему некуда ехать. А-а-а-а. Ты же не знаешь. Фрау Зильберт тоже умерла. У него больше никого нет. -
Ковач открывает флягу и начинает жадно глотать из неё.
Я сижу у стенки окопа и жду. Наконец первая волна уходит к Дому. Можно и поесть. Таганок и банку консервов из ближайшего сухпайка. Спички и таблетка сухого спирта. Я знаю, что Он уже наверху. И я знаю, что Он сейчас занят тем же самым. Сейчас, пройдёт пара минут, я поем, выкурю сигарету и пойду туда. К Дому. К Нему.
Крошечный паровозик тащит по узкоколейке вагоны. По бокам к вагонам привязаны сани. Лошади идут сзади. Есаул
передаёт польскому сапёру карту минных полей и уже на ходу рисует схему новых заграждений. Подбегает какой-то подпоручик.
- Пан капитан! Позвольте доложить. Артиллерия начнёт работать по квадрату через три часа. Вы успеваете?
- Да, подпоручик...
- Подпоручик Старженя, пан капитан.
- Вы свободны, Старженя.
Он куда-то убегает. Вместо него появляется молодой машинист.
- Пшеки говорят что будет обстрел?
- Будет. Вам-то что с того?
- Ну. Нам бы это. На станцию тогда. Там и электротяга есть. Вам всё быстрее будет.
- Скажите, механик, вы когда-нибудь видели, чтобы от такого обстрела кто-то пострадал?
- Нет. Не видел. И не хочу увидеть, если честно.
Старый фельдшер отдаёт Ковачу коробку с морфием. Половину нашего запаса. Больше морфия нет. Поляки грузят в наши сани несколько ящиков с растворами, бинты, всякую мелочь.
Всё таки это не наш мир. И уж точно не наша планета. Пусть чем-то и схожа архитектура и техника. Я беру V-образную веточку и подношу её к дымящейся банке. Концы веточки смыкаются. Теперь, банку можно поднять и переставить. А ещё, от этих кустов всегда идут рикошеты. Сквер перед Домом наконец попадает под свет. Игровая площадка всё так же огорожена сеткой и закрыта на замок. Банка пуста. Откидываю её в сторону. Сигарета. Остаётся три минуты. Окурок щелчком в сторону. Ждать. Пуля попадает в заднюю стенку окопа и с визгом уходит рикошетом вверх. Он на месте. Он ждёт. Я поднимаюсь на бруствер, снимаю и отбрасываю на дно окопа лифчик с магазинами. Туда же бронежилет. Автомат и два магазина. Больше ничего не надо. Солнце наконец осветило средний подъезд. Мне туда.
Я снова сижу за своим столом. Судя по крикам за окном, мату и грохоту, польская кавалерия и мои бойцы собирают операционную. На столе почта. В первом конверте письмо от ребёнка. Он жалуется на невыносимый армейский быт. Полковник снова не разрешил ему "расхерачить этот чёртов городок из 152 миллиметров" даже не смотря на праздник. А ребёнок так хотел праздничный салют. Во втором - письмо от дочери Ковача и цветная фотография. Она стоит на фоне краковского храма. Просит меня уговорить отца взять отпуск на Новый Год и приезжать вместе с ним. Ребёнка она видеть вроде бы и хочет. Но с другой стороны, опасается стать моей родственницей. Если что, так я и не против. Девочка видная. Студентка.
Сегодня, 5 января 1940 года. В Санкт-Петербурге 12 часов пополудни. Прослушайте последние новости Имперского управления информации...
- Ковач. Ты хочешь быть моим родственником?
- Предлагаешь детей поженить?
- А что? Представляешь себе, что у них народится? Самые красивые дети - из смешанных браков. Нет, ты только подумай... Мы сможем ходить друг к другу в гости просто так. А потом внуки. А?
- Мечты мой друг. Мечты. Нам бы просто остаться в живых. Вот послушай лучше, что пишет "Ланцет". "Опыты доктора Флеминга окончились полнейшей победой. Выпуск пенициллина достиг почти тысячи фунтов в сутки. Таким образом, мы сможем обеспечить всё население ..."
Дверь распахнулась. Ворвавшийся радист был растерян и промямлил что-то про радио и немцев. Ещё через несколько секунд в двери появился Старженя.
- Господа офицеры... У меня печальное известие. Только что получено радио... Майор Виннерс мёртв. Покончил собой.
Всё зависит от того, зачем ты здесь.
Ты можешь рваться вперёд и убивать. Можешь спокойно идти опустив автомат. Разницы нет. Всё равно всё закончится одинаково. Наступит ночь. И на следующий день всё повторится. Мы снова пойдём на штурм. Он снова будет ждать меня. Я снова пройду через двор, обогну игровую площадку и войду в подъезд. Поначалу, я тоже стрелял. Я вычислял Его местоположение и сжигал эти места из реактивного огнемёта. С безумным криком бросался в подъезд и шёл вверх по лестнице, прокладывая себе путь гранатами и автоматными очередями. Я хотел найти Его. Найти и пустить Ему пулю в голову. Я думал, что в этом и есть смысл штурма Дома. Смысл моего пребывания тут. Сейчас я понимаю, что Он думал точно так же. Я вхожу в подъезд и начинаю свой путь наверх. Наверх. Туда, где во мраке чердака затаился Он. Я медленно поднимаюсь, проходя через автоматные очереди и осколки взрывающихся гранат. Сквозь бойцов, убивающих друг друга и готовых повторять это раз за разом. Я иду, зная что моя война уже закончилась. Закончилась, но ещё не отпустила меня до конца. Я иду наверх. Наверх, туда где меня ждёт мой враг.
Сегодня, 8 января 1940 года. В Санкт-Петербурге 12 часов пополудни. Прослушайте последние новости Имперского управления информации...
Мы с Ковачем стоим на краю могилы. Почётный караул из трёх отделений: немецкого, польского и нашего, замер по стойке смирно. На ветру полощутся три флага. Невдалеке стоит наклонившаяся табличка - "Майор Виннерс. 25 декабря 1905 - 5 января 1940. Врач."
- Надо же... Он родился в Рождество... - Ковач шепчет и нервно моргает.
- Да. В Рождество. - Я даю отмашку. На крышку гроба падают мёрзлые комья глины и снега. По нервам бьёт троекратный залп.
Мы сидим в комнате Виннерса. У Ковача тремор. Он даже не пытается его скрывать. Кроме нас, за столом сидит неизвестный лейтенант в немецкой форме и капеллан.
- Скажите, преподобный... - Я откашливаюсь, отпиваю из высокого стакана и беру сигарету. - Скажите... А как лично вы смотрите на возможность отпевания э-э-э-э.... В таких сложных случаях?
Капеллан молча смотрит на нас. Потом берёт второй стакан, сигарету и откидывается на спинку.
- Сложный случай... Он не сложный. Нет. Как раз наоборот. Ваш любимый фриц Виннерс выбрал самый простой путь. Простота и изящество. Так кажется, он любил говорить? А ведь он был неплохим хирургом. Ему прочили даже должность профессора при кафедре в Берлинском университете. Но это конечно, если бы закончилась война. Ваша война. Самая идиотская война, которую я когда-либо видел. Посмотрите на себя, господа офицеры! Вы же врачи. Элита! Чем вы заняты? Делите с Ковачем остатки спирта и морфия? Вспоминаете по вечерам как лечили сифилис у генерала? Ковач! - Ковач вздрогнул и как-то весь подобрался. - Ковач, ты же был одним из лучших! Ну вспомни, вспомни КАК это было...
Везде дым. Он лезет под кислородную маску. Монитор продолжает работать, показывает пока ещё синусовый ритм со всё урежающейся частотой и падающую сатурацию с полным отсутствием дыхания. Значит манжета то ли лопнула то ли ещё что, но дым идёт в лёгкие, а ИВЛ работает в пустую. А модуль всё ещё под током. Значит мы ещё летим.
Их 76-й получил ракету в двигатель почти сразу после занятия эшелона. И сейчас, судя по перегрузкам, экипаж или выполнял какой-то хитрый манёвр или самолёт попросту падал. Это было неважно. Даже если бы они открыли рампу - сбросить модули с ранеными было нельзя. А значит и он, Ковач, всё равно останется здесь. Пристёгнутым к модулю. С этим чёртовым парашютом. Он расстегнул замки и отпихнул ранец. Пустой шприц из кармана. Наддуть манжету. Нет, травит. Взяв наощупь из сумки ларингоскоп и щегольски выщелкнув клинок он начинает интубировать. Яркая вспышка и темнота.
- Гер-р-рой! Национальный герой Польши. Твою морду показывали по телевизору чаще чем Папу Римского. ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ ЗДЕСЬ? С кем ты здесь воюешь? - Ковач опустил голову.
Так вот как. Сгорел с модулем. Не прыгнул. Молодец. Светя другим сгораешь сам. В самом буквальном смысле этого слова.
- А ты? - Капеллан пристально посмотрел на меня.
- Я? Я и так всё помню. И... Наверное я знаю почему.
Я стоял перед дверью на чердак. Бой внизу почти затих. Такого ещё не было. Раньше я мог дойти только до 10-го этажа. А сейчас стоял перед дверью и не знал что делать. Ладно. Три минуты. Сигарета, зажигалка. Окурок щелчком в угол. Я толкаю дверь.
Крыши практически не было. Вместо неё, сверху свисали куски арматуры, толя и остатки перекрытий. А всё что было до этого крышей, сейчас валялось на полу чердака. Бесформенной грудой бетона. Здесь было ещё светло. Я вошёл и сразу остановился. По ушам ударила абсолютная, неестественная тишина. Я осторожно поставил автомат. Приклад гулко стукнул по бетонному полу и в ту же секунду, всё пространство заполнилось шумом. Где-то лаяла собака, кричали птицы. Откуда-то донёсся локомотивный гудок. Я осторожно подошёл к вентиляционному окну и выглянул во двор. Игровая площадка была открыта. На ней играли дети. Ещё двое катились вдоль окопа на велосипедах. За соседним домом виднелась наша броня. Она была вся покрыта побегами ржавчины. Сквозь траки вились кусты. На стволе пушки была привязана верёвка на конце которой была закреплена покрышка.
Я отвернулся и пошёл вглубь. За одной из стен, я наконец нашёл что искал. На двух гильзах вбитых в стену висел кусок плотной, чёрной материи. Я смотрел на эту материю и понимал, что это конец пути.
Я наконец пришёл и сейчас я увижу Его. Своего Врага. То, ради чего была вся эта война.
Я выдохнул, как перед прыжком в воду и сорвал ткань.
За ней, на стене висело зеркало.



  • 1
Зеркало можно разбить.
Или нарисовать на нем то, что тебе нужно.
Вопрос в том, кто в тебе главный: ты сам или твое отражение.

Понравилось, хочу еще )))

Зеркало - да, можно разбить. Нельзя "разбить" себя.

Чисто физически - почему нет? Иначе откуда они все берутся, те, кто в зрелом возрасте прыгают, травятся, режутся?
Прошлое можно только принять, хотя это сложнее - сказать себе "ну вот такое я (говно/офигенный" - нужное подчеркнуть), чем рефлексировать всю дорогу. Жалеть себя оно очень сладенько временами, только с отчетливым запашком хорошо полежавшего трупика.
Опять же, принял как есть - опыт "как не надо делать" в будущем (не глобально "не надо", а именно в части, касающейся себя).

В общем, об этом можно долго, )))) а что касается произведения - ОЧЧЧЧЕНЬ понравилось, "автор, пиши еще", с удовольствием почитала бы и другие.

Здесь вопрос о другом. Мы всё равно часть прошлого, а прошлое - часть нас самих. И как ты не уползай со сковородки, принимаешь ты это прошлое или не принимаешь, переживаешь или уже не смог пережевать, всё равно это часть тебя. Вне времени и вне пространства. Там или здесь. Вопрос только в том, насколько ты сам готов готов встретиться с "тем" собой? Что ты готов сделать? Отказаться от прошлого? Принять заочно другое решение?

Вне зависимости от принятого решения уже меняешься.
ГГ смотрит на себя-прошлого с точки зрения себя-нынешнего. Мало кому понравилось бы то, что он увидел... (ИМХО).

Можно было бы и не смотреть, да. Но смысл же именно в том, чтобы посмотреть))))

  • 1
?

Log in

No account? Create an account